Литература и философия
fedorov solovjev tolstoj                                                 dfg logo        uni logo
Подпроект 1 Подпроект 2 Подпроект 3 Библиография Home
Проект
Personalia
Партнеры
Семинары
Конференции
Ссылки
Публикации
deutsch

Философия как литература, философия о литературе, 

философия в литературе.

О взаимодействии литературы и философии в русской культуре.





Краткая характеристика

 
Началом русской философии считается «Первое философическое письмо» (1829–30) Петра Чаадаева. Из-за недостаточной дифференциации дискурсов функции философии в России до начала ХХ в. выполняла литература, и первые философские тексты принимали литературную форму. Таким образом, литература и философия находились в ситуации конкуренции, но при этом вели между собой диалог: Федор Достоевский писал философские романы, Александр Герцен публиковал полидисциплинарные тексты, а философы-символисты философствовали о литературе.

Проект фокусирует внимание на контактах, борьбе и механизмах взаимоусвоения литературы и философии, рассматривая их в разнообразных перспективах и в контекстах разных эпох (XIX в., сопоставление XIX и ХХ вв., авангард и т.д.). Проект состоит из трех подпроектов:

- Подпроект 1: Между эстетической и аргументативной речью. Литературный дискурс как место культурной авторефлексии в России XIX в. (Д-р. Ирина Вутсдорфф)

- Подпроект 2: Соблазнение (Проф. д-р Шамма Шахадат)

- Подпроект 3: Радикальная антропология 1920-х – 1930-х гг. в философской и нарративной формах (Д-р Надежда Григорьева)

Русские партнеры занимаются XVIII и ранним XIX вв.

 

Состояние исследования

Проект ставит теоретическую проблему исследования отношения между литературой и философией. Как западные, так и русские научные тексты, посвященные этой теме, должны составить базу для нескольких тесно связанных между собой подпроектов.

В русской культуре XIX в. разные ученые обнаруживают одну и ту же тенденцию – авторефлексия, самоосмысление этой культуры осуществляется в медиуме литературы (см.: Берг 2000, Grübel/Smirnov 1997, Гудков/Дубин 1994, Kretzschmar 2002, Лотман/Успенский 1986, Murašov 1993, Рыклин в беседе с Ричардом Рорти 2006, Städtke 1978). Это прослеживается, прежде всего, в сравнении с Западной Европой, где литературный дискурс развивался как автономная область, тогда как в России литература стала пространством взаимодействия различных дискурсов. Вопросы исторического и социально-философского характера о вкладе собственного народа в мировую историю или о лучшей форме общества, а также морально- и религиозно-философские проблемы жизни, ориентированной на религиозный идеал добра, обсуждаются, преимущественно, в литературе. Литература служит при этом, прежде всего, медиумом практической философии.

Эта специфическая структура русской культурной системы рассматривается в проекте с разных точек зрения. Культурно-семиотически (Лотман/Успенский 1986) или дискурсивно-аналитически (Murašov 1993) она объясняется высокой оценкой сакральных текстов как носителей «истинного» знания, что ведет свое происхождение от ортодоксии – подобное понимание текста было перенесено в существенных деталях также на поэтический текст. Бинарное разделение на «истинный» / «ложный», согласно Grübel/Smirnov 1997, остается и далее характерным для русского восприятия текстов и культур. Städtke (1978, 2002) указывает социологические основания для высокой оценки литературы, а именно, сравнительно позднее развитие литературного производства и строгую цензуру, которой бывали подчинены, к примеру, публицистика, а время от времени и полностью запрещенная философия. С точки зрения системной теории (Kretzschmar 2002), претензия русской литературы XIX в. на всеохватывающее значение коррелирует с ее не до конца удавшимся, по сравнению с Западной Европой, выделением в автономную подсистему, так что она выполняла гетерономные функции медиума культурного сознания и авторефлексии.

Три подпроекта, а также проекты русских партнеров ставят перед собой вопросы, которые до этого времени были недостаточно изучены, либо совсем не изучались. Основу для отдельных проектов составляет следующая исследовательская литература:

- Общие работы по взаимодействию литературы и философии;

- Литература и философия в русском контексте;

- Современные дебаты, которые проводились в России на эту тему, прежде всего, в 1990е гг.

 

Общие работы по взаимодействию литературы и философии

Как со стороны литературоведения и искусствознания (ср. Danto 1993), так и со стороны философии взаимоотношение этих двух областей то и дело оказывается в центре внимания (ср. сборники Marshall 1987, Gabriel/Schildknecht 1990, Schildknecht 1996, Faber/Naumann 1999, Schulz 2005, Horn/Menke/Menke 2006). При этом речь идет, с одной стороны, о философских амбициях литературы, ярким примером для которых служит (ранний) немецкий романтизм (ср. Bohn 1987, Frank 1985, 1989, Pikulik 2000), а с другой стороны, о литературных формах философии, которые становятся релевантными еще до постмодерна (ср. Edmundson 1995). В контексте современных французских теоретических дебатов стоит поиск «способов мышления и письма по ту сторону границ литературы и философии» (Brink / Solte-Gresser (2004)).

Хотя в русском контексте литература и философия связаны между собой особенно тесно, литературное измерение русских философских сочинений начинает интенсивно рассматриваться лишь в последнее время (Ryklin 2003, Clowes 2004, Schahadat 2005). С точки зрения литературы, взаимодействие между литературой и философией (к примеру, Достоевский и Толстой в отношении к Ницше) исследуют классические работы Шестова (1900, 1903), в наши дни Clowes (1988). И наоборот, существует ряд специальных исследований по истории идей, в которых это взаимодействие рассматривается с философской точки зрения, при этом разнообразные философские течения прочитываются как претексты русской литературы: это касается Шеллинга и представителей русского романтизма (Setschkareff 1939, Kamenskij 1998), Шопенгауэра и русской литературы XIX и XX вв. (Baer 1980), Николая Федорова  и авангарда (Hagemeister 1989), а также Прудона и Льва Толстого (Эйхенбаум 1922). Реже исследуется поэтологическое измерение квази-философских претензий русской литературы. Это направление разрабатывалось в трудах Бахтина, посвященных прозе Достоевского, которой он приписывал диалог мировоззрений (Бахтин 1993).

 

Литература и философия в русском контексте

Утверждение, что философия и литература в русской культуре особенно тесно сращены друг с другом, зарождается на фоне (западного) толкования культуры, согласно которому отдельные дискурсы выделены и отчетливо отграничены друг от друга. Это разделение дискурсов, типичное для западной культуры, проявилось по ходу Нового Времени, к примеру, в использовании литературы как полемического приема в борьбе философов XVIII в. (Вольтер против Лейбница), а в романтизме послужило основой для преодоления границ между дискурсами и для формирования «универсальной поэзии». Отсутствие дифференциации между дискурсами в русском контексте и рождающееся из этого сцепление литературы и философии имеет разные причины: с одной стороны, русское философское мышление с самого начала следует традиции Платона (а не Аристотеля) и направлено, таким образом, против «западной», «рациональной» философии (как это происходит у славянофилов); в XIX в. так называемые «западники» ведут полемику со славянофилами именно на основе этого рационального мышления. С другой стороны, русская культура была ориентирована грамматоцентрично или, что то же самое, литературоцентрично (см. об этом: Murašov 1993, Schahadat 1995). Это обозначает, что литература оказывается первичным пространством для разработки и обсуждения концептов едва ли не для всех жизненных сфер. Наверное, в концентрированном виде это свойство проявляется в повсеместно распространенном типе чтения, подчеркивающего «большую философскую глубину» романов эпохи реализма, например, Толстого и Достоевского. «В несравненно более крупном масштабе по сравнению с европейскими литературами» смешиваются в этой романной прозе «дискурсы исторической и моральной философии, религии и науки, социальных утопий и социальной критики» (Städtke 2002, S. IX). Одно из следствий этого сомнительного статуса русской философии состоит в том, что до недавнего времени внутри самой дисциплины снова и снова возвращаются к обсуждению статуса русской философии (обзоры этой темы см.: Goerdt 1989 и 1995, Ackermann/Raiser/Uffelmann 1995, Ryklin/Städtke/Uffelmann 2002), а именно к вопросу, насколько она вообще удовлетворяет соответствующим критериям (ср. Ignatov 1996). Если философствование (как акт) предлагается рассматривать – то с отрицательными, то с положительными коннотациями – в качестве альтернативы западноевропейской философии (как дискурсу) (см. напр.: Песков 1998 в связи со Шпет 1922), это отсылает к диспуту западников и славянофилов, происходившему в первой половине XIX в. Западники требовали сближения с западными традициями и с западной философией (ярким представителем этой точки зрения был П. А. Чаадаев с написанным по-французски «Первым философическим письмом» (1829)), а славянофилы реагировали на это возвращением к русским традициям (первые и виднейшие в этом ряду – Иван Киреевский и Алексей Хомяков). В качестве примеров русского философствования приводятся, прежде всего, литературные тексты: произведения русских мыслителей начала ХХ в., существующие в промежутке между литературой и философией, как Василий Розанов (1894) или Лев Шестов (1903), и отсылающие к творчеству Достоевского (см. об этом: Grübel 2005, о Розанове: Grübel 2003).

Одним из авторитетнейших подходов по объяснению специфической русской культурной системы, отличающейся от западноевропейской структуры, является подход московско-тартусской семиотической школы. Лотман и Успенский (1986) противопоставляют при этом русское толкование текста западноевропейскому: первоначально русская культура конституировалась как культура текста, она ориентировалась, в первую очередь, на выражение и осознавала себя как «истинный текст». При оценке текстов эта культура использовала базисную оппозицию истинный / ложный. Западноевропейская культура, напротив, конституировалась как система правил, и поэтому базисной оппозицией служило здесь не истинное / ложное, а упорядоченное / неупорядоченное. Оценка текста, таким образом, ориентировалась, прежде всего, на содержание. На первом месте стояло не то, как это выражено, а то, удовлетворяет ли это общепринятым правилам (см. об этом также: Lachmann 1987). В связи с этим Райнер Грюбель и Игорь Смирнов (1997) предложили для обозначения специфической формы русского культурного самосознания термин культурософия: культурософский подход к (существующим) культурам характеризуется разложением на «аксиологические дихотомии», на «истинные» и «ложные» культуры, и тем самым достигается «высшее и окончательное, ценностное понимание культур»  (Grübel/Smirnov 1997, S. 5). В отличие от (западноевропейской) философии общезначимое достигается здесь не путем следования правилам аргументации, - его статус задается как «истина» познаваемой культуры. При этом существуют параллели религиозному мышлению, которое отличает истинное творение от ложной имитации, а также сакральное от профанного. На основе концепта культурософии Уффельманн (Uffelmann 1999) исследовал многочисленные культурно-теоретические дебаты в их проекции на подобную дихотомическую схему оценок. Таким образом, когда подпроекты пытаются осмыслить скрещение дискурсов литературы и философии с начала XIX в. и заканчивая серединой ХХ в., в качестве предпосылки служит идея, что русский «модерн» решительно отличается от западного. Тем самым проект вносит вклад в современную дискуссию, которая понимает «модерн» не как гомогенное, а как разнородно культурно кодируемое явление и пытается плюрализировать конструкт «модерна»; здесь следует учесть также тезис Бруно Латура «Нового времени не было» (Latour 1998, рус.: Латур 2006). Латур расценивает разделение дискурсов в целом как иллюзорное – и, таким образом, сближает западную и русскую традиции.

 

Дебаты о литературе и философии в России ХХ в.

Своей высшей точки диалог между литературой и философией достигает в России к началу ХХ в. в символизме, при том, что философские концепции распространяются посредством литературы: так, поэты-символисты воспринимали философию Владимира Соловьева через его лирику. К этому времени относится также интенсивная рецепция философов (Шопенгауэр и Ницше были восприняты, в числе прочих, Андреем Белым; о Ницше в России см., к примеру: Rosenthal 1986). В символизме также формируется тип литератора-философа: Василий Розанов пишет о Достоевском и Гоголе, Николай Бердяев о русских классиках и об Андрее Белом, Лев Шестов о трагедии, Иван Ильин о Льве Толстом, Сергей Булгаков о Герцене и Пикассо (о рецепции Достоевского философией рубежа веков см., к примеру: Ackermann 1998; о Розанове см.: Grübel 2003, 2005). На фоне символистского «прототекста» расплываются границы между дискурсами. Здесь следует назвать также философию искусства, в частности, работы Павла Флоренского и Евгения Трубецкого о иконах. В сталинизме эстетика (Эйзенштейна, Иоффе, Бахтина и т.д.) функционировала как своего рода эрзац философии, - замена официальной философии, в которой доминировал марксизм. Московско-тартусскую школу, которая  игнорировала, по большому счету, философию искусства (см. об этой школе: Eimermacher 1986, Lotman/Uspenskij/Ivanov u.a. 1986, Schönle 2006), можно понимать как негативную реакцию на сталинистское «философское государство» - философ как виновный, тезис, развиваемый официальной стороной, ср. на Западе  Adorno/Horkheimer (1947) и Glucksmann (1975). Исключение составляют Мераб Мамардашвили, чьи лекции о Прусте были опубликованы посмертно (1993), и Александр Пятигорский (см., прежде всего, Пятигорский 1995). Диалог между философией и искусством (или искусствознанием) снова активизируется только в 1990-е гг., - см., к примеру, специальный выпуск Нового литературного обозрения № 17. В этом номере С. Зенкин, С. Козлов, Е. Деготь, В. Дубин, А. Зорин, В. Подорога, М. Рыклин и М. Гаспаров обсуждают проблему отношений между филологией и философией, при этом исходный вопрос звучит так: «Выжила ли филология?» Среди других работ, в которых сталкиваются и воздействуют друг на друга филология и философия, нужно назвать следующие: Рыклин 1992, Groys 1993, Подорога 1995 (о Прусте и Кафке), Савчук 1995 (об архетипах эстетической культуры), Смирнов 1996 (о философии в романе Бориса Пастернака «Доктор Живаго»), Ахутин  1997 (о философии трагедии; в pendant к этому см. также западную работу: Christoph Menke 2005),  Ямпольский 1998 (философское прочтение Даниила Хармса), Дубин 2001 (философско-социологический подход к литературной коммуникации), Савчук 2001 (о философии и iconic turn), Подорога 2006 (философская интерпретация работ Гоголя и Достоевского), Ямпольский 2007 (о философии репрезентации в литературе и живописи).

 

Цели и программа работы

 

Постановка цели.

 

Содержательная постановка цели: исходя из тезиса, что русская культура – в отличие от западной – до XIX в. обладала слабо дифференцированной системой дискурсов, можно утверждать, что литература и философия отсылали друг к другу, перенимая друг у друга функции, узурпируя и партиципируя друг друга. Конкретно это означает, что дискурс, ориентированный на общезначимое и на истину последних вещей (философия) взаимодействовал с эстетическим дискурсом (литературой) таким образом, что философия в литературных и философских текстах подвергалась фикционализации. Тезис состоит в том, что философия и литература находятся в амбивалентно напряженном отношении, проявляющемся в завоевании и конкуренции. Поскольку подпроекты изучают разные эпохи – XIX в. (Вутсдорфф), XIX и XX вв. (Шахадат), а также первую половину ХХ в. (Григорьева), - осмысляется такой промежуток времени, который в существенных чертах охватывает модерн. Этот модерн выглядит в России иначе, нежели на Западе, что демонстрирует, с одной стороны, первичная рецепция платоновской (а не аристотелевской) линии философии, а с другой стороны, слабая дифференциация между дискурсами философии и литературы. Подобная ситуация порождает существование «другого модерна», который не обязательно соответствует западному образцу.

В связи с этим можно сформулировать несколько общих вопросов, релевантных для всех трех подпроектов:

- В какой степени можно различать в русской культуре XIX и XX вв. литературные и философские жанры? Романы (к примеру, «философские» романы Достоевского), письма («Философические письма» Петра Чаадаева) и литературно-критические статьи (скажем, эссе Николая Бердяева) являются смешанными литературно-философскими жанрами, которые образуют собственный, интердискурсивный вид текста. Здесь возникает вопрос, заметна ли в таких текстах (и в какой степени заметна) конкуренция между обоими дискурсами.

- Какие исторические трансформации можно установить во взаимодействии литературы и философии? Как развиваются их отношения от романтизма через реализм / позитивизм и символизм вплоть до 1920–30-х гг?

- Как радикализуется философское мышление авангарда 2 (1930–40-е гг.) и какие следствия влечет за собой эта радикализация для эстетики?

- В каком отношении находятся общезначимые высказывания (философия) и фикциональный дискурс (литература)? В какой степени претензия на истину подрывается художественным  методом и, наоборот, какую функцию несет в себе эстетизация для аргументативного дискурса?

- Какими способами литература и философия обращаются с антропологической тематикой и чем различаются их подходы к «человеку»?

- Отражают ли эстетические формы и методы философские концепты? Например, можно исследовать, в какой степени концепт тотального произведения искусства (Gesamtkunstwerk) транспонирует философскую идею всеединства.

- В какой степени соперничают между собой литература и философия?  Пытается ли один дискурс уничтожить другой (ср., к примеру, полемику Достоевского с Кантом в Голосовкер 1963 или утверждение Бердяева, что русская литература несет ответственность за революцию 1917 г.)?

 

Практическая постановка цели: три подпроекта под общим названием «Литература и философия» будут исследовать отдельные аспекты данной темы и в сотрудничестве с русскими учеными сводить воедино полученные результаты.

                                  ©   Slavisches Seminar
                                  e-mail: nss-inf2@uni-tuebingen.de